Ёптель

это не вероятно, но факт!

Татьяна Алексеевна Маврина-Лебедева (20 декабря 1900-1996)

 

Татьяна Алексеевна Маврина-Лебедева (20 декабря 1900-1996) «муки творчества, что нам приписывает литература, мне просто непонятны, я человек рабочий. Если трудно то не нужно, сказал еще давно

«муки творчества, что нам приписывает литература, мне просто непонятны, я человек рабочий. Если трудно то не нужно, сказал еще давно философ Г. С. Сковорода. Повторю за ним и я!

Я не берусь определить, что такое творчество и что ремесло, мастерство, уменье, самовыражение и т. д. Пишу, когда светло. Живет довольно самостоятельно рука. А когда я пишу, ей владеет даже не воля и мысль, а нечто вроде Сократовского деймона. Но руке нельзя все же давать полной воли, и надо учить, чтобы не была вялой, не было бы чистописания и не форсила бы своим уменьем.

Чистописание и лихописание одинаково плохо.

Это правило скромности руки, может, не все принимают и понимают. Но! Как хорошо принял это Боннар и из умелого рисовальщика японского типа стал нежнейшим живописцем, будто и рисовать-то совсем никогда не умел.

Ну а духовная сторона что она собой представляет То, не ведомо что»

Татьяна Алексеевна Лебедева родилась в Нижнем Новгороде в интеллигентной и одаренной семье. (Ее брат Сергей Лебедев академик и отец советской кибернетики, создатель первого нашего компьютера).
Маврина фамилия ее матери, которую художница сделала своим псевдонимом.

В годы гражданской войны семья перебралась в Москву. Здесь Татьяна семь лет (19221929 гг.) учится в кузнице кадров левого искусства во ВХУТЕМАСе.

«Преподаватели ничему не учили, вспоминает она. Говорили: Пишите, а там видно будет». А писать было так интересно, что придя домой, мысленно говорила: Скорее бы наступило завтра, можно будет пойти в мастерскую и писать начатое вчера» .
«Ушибленная цветом» не раз говорит она про себя.

Позже Маврина критически переоценит многих своих учителей и ставших знаменитыми однокашников. А пока она прилежно учится в залах музеев, у полюбившихся на всю жизнь Моне, Ренуара, Ван Гога, Сезанна, Боннара, Матисса, Пикассо):«После импрессионистов и Ван Гога и Матисса земля преобразилась в глазах людей и стала умопомрачительной! Они показали, как глядеть, и уж что увидишь твое дело». От них у Мавриной и приемы, и настроение. «Упоение жизнью» и «Цвет ликующий» .

В 30-е Татьяна Маврина создает светозарные пейзажи, ироничные портреты и томные, однако озорные «ню».

 

Чаще всего «моделью» у нее была участница «13» актриса и художница Ольга Гильдебрандт-Арбенина, последняя любовь Гумилева, жена писателя, поэта и художника Юрия Юркуна. Ей посвящал стихи Мандельштам. Было в этой женщине что-то особенное.

Маврина так описывала свою подругу: «Стук в дверь. — «Войдите!» — И вошли двое: античная богиня в белой шляпе с вуалью, в перчатках — Ольга Николаевна Гильдебрандт-Арбенина, с ней молодой еще человек в элегантном сером костюме, чем-то похожий на запятую рядом с прямой Ольгой (это был Юрий Юркун)… Повеяло Мих. Кузминым, «прекрасными вывесками» от наших гостей, от их слов, жестов, от легкости, с какой Ольга Николаевна раздевалась, и я рисовала ее обнаженную: в шляпе с веером… Один холст я назвала «Богиня Ольга»».

Почти ежедневно она писала или рисовала обнаженную женскую модель, работая в разноообразных техниках. Подражания Анри Матиссу сменялись натурными набросками в женской бане. Венеры перед зеркалом существовали рядом с раздевающимися тетками в белье того незабываемого голубого цвета, который был характерен для трикотажа периода «строительства коммунистического общества». От этого времени осталось множество рисунков и акварелей, несколько десятков холстов, которые многие годы хранились буквально под кроватью художница их никому не показывало: ведь обнаженная натура была недозволенной, почти запрещенной темой.

Главная героиня мавринской живописи 30-х конечно, сама энергия, ее вихри, которые завивают мир прихотливым водоворотом. Но сам этот мир, как будто, еще не осознает себя полностью, он ликует на ощупь, можно сказать, вслепую.То же и в самых ранних ее дневниковых записях начала и середины 30-х, словно яркий свет солнца рвется сквозь жалюзи в темную комнату, тасуя ее реальность то празднично, то тревожно очень личностно.

Вторая половина 30-х годов предстают в ее дневниках как один бесконечный безоблачный летний день. «1937 год», читаем мы и вздрагиваем по воспитанной в нас привычке. Но лета 37-го и 38-го годов это первые летние месяцы с любимым человеком, поэтому они и исполнены бесконечного ликования. Впрочем, голоса извне, жестокий гул времени врываются и в этот мир. Она очень хрупка, эта идиллия, и стоит Кузьмину задержаться где-то, как Маврина впадает в панику, ею овладевает ужас почти физиологический (с мигренью), когда «из состояния благополучия выскакивала в какое-то сумасшествие»

О старой Мавриной вспоминали: получив букет, она старалась выпроводить гостя, чтобы побыстрее зарисовать гладиолусы, розы или астры. Эти букеты — победительны и едва ли не воинственны. Совсем другое дело — «ню» 30-х. Они — беззащитны и растерянны и даже гордая «богиня Ольга»…
https://v.com/album-61546782_223778038
https://v.com/album-122315731_232637004
https://v.com/album-44031815_184857429
https://v.com/album203030851_186962015

Татьяна Алексеевна Маврина-Лебедева (20 декабря 1900-1996) «муки творчества, что нам приписывает литература, мне просто непонятны, я человек рабочий. Если трудно то не нужно, сказал еще давно

Татьяна Алексеевна Маврина-Лебедева (20 декабря 1900-1996) «муки творчества, что нам приписывает литература, мне просто непонятны, я человек рабочий. Если трудно то не нужно, сказал еще давно

Татьяна Алексеевна Маврина-Лебедева (20 декабря 1900-1996) «муки творчества, что нам приписывает литература, мне просто непонятны, я человек рабочий. Если трудно то не нужно, сказал еще давно

Татьяна Алексеевна Маврина-Лебедева (20 декабря 1900-1996) «муки творчества, что нам приписывает литература, мне просто непонятны, я человек рабочий. Если трудно то не нужно, сказал еще давно

Источник